40 лет ГФ НГУ
официальный информационный cервер
Начало Публикации Оргкомитет Гостевая
Фотогалерея игры «Зарница»
Фотогалерея игры «Зарница»
Логово гуманизма
Логово гуманизма

СОДЕРЖАНИЕ

ГУМАНИТАРНЫЕ ОГОВОРКИ

Романтик должен опираться на три кита: это Шиллинг, Фихте… Ну а третий кит с двумя спинами получается — это Гегель и Кант…

Синякова Л. Н.

[ список оговорок ]


ССЫЛКИ

КОНТАКТЫ
<<< назад БАЙКИ ГФ
Готовя к публикации присланные нам байки, мы постарались сохранить для потомков авторский стиль рассказчиков. Мы будем рады, если коллекция баек и побасенок гумфака будет пополняться. Если вы знаете байку ГФ, почему-то не вошедшую в эту подборку, обязательно запишите ее и пришлите нам по адресу 40LET@GF.NSU.RU. Итак…

О поведении некоторых частей тела.

Было это еще в доперестроечные времена. Историки тогда изучали латынь целый год. Отношение к предмету было не то чтобы совсем наплевательское, всё-таки не только Gaudeamus до сих пор помню, а и парой-тройкой пословиц щегольнуть могу, да стих один. О нем и речь.

Стих-то, собственно, тот самый — Exegi monumentum. Поскольку в течение года к предмету относился я спустя рукава, то решил хотя бы к экзамену выучить так, чтобы от зубов отлетало. А нужно было всего-то с десяток пословиц и этот злосчастный стих, который следовало не просто прочитать, а еще и перевести, причем перевести не как Пушкин, а по-своему. Вот про проблемы перевода-то я и забыл!

Бодро захожу на экзамен и одним из первых иду отвечать. Последним вопросом был стих. Прочел я его уверенно и с чувством. Даже сейчас могу повторить. А после этого наша Наталья Кирилловна и говорит: «А теперь переведите мне первую часть». Я просто остолбенел и лихорадочно стал думать. В голову приходило «Нет, весь я не умру…» и т. д. и больше ничего! Тимофеева приготовилась внимательно слушать, и я начал: «Я умру не весь. После моей смерти одна моя часть останется стоять на века…». Занавес. Через секунду до меня дошел весь смысл сказанного. Я увидел очень смущенное лицо Натальи Кирилловны и спиной почувствовал, как сидящие позади однокурсники медленно сползают под парты.

В итоге я получил «четыре», а легенда об этом случае ходила не один год…

Гоппе К.


Номер первый.
(навеяно байкой о происшествии на экзамене у Лисса)

Похожий случай произошёл как-то на экзамене у Ю. С. Худякова. То был наш самый первый экзамен в универе, который к тому же Юлий Сергеевич в последний момент перенёс на два дня раньше срока в связи с обнаружившейся необходимостью куда-то уехать. И вот, когда мы все собрались у соответствующей двери в ожидании экзекуции, пронёсся слух, что Худяков уже не один год первому вошедшему задаёт один и тот же вопрос (не у всех ведь такая демократия, как у Льва Фадеича, чтобы ещё и билеты тянуть!). Не знаю уж, было ли то милой шуткой «старших товарищей» над зелёными первокурсниками, или в этом слухе материализовалась всегдашняя студенческая надежда на чудо, а может, в предыдущие годы действительно так оно и было. В общем, один из наших сокурсников, поддавшись этому слуху, уговорил остальных запустить его первым. При этом в предыдущие дни выучить он ничего не успел, а перед заходом, разумеется, повторял только спасительную тему.

И вот он смело подходит к экзаменатору и получает совершенно другой вопрос!

Хладнокровный студент невозмутимо садится готовиться, через подобающее время подходит отвечать и начинает рассказывать то, что он готовил! Не менее хладнокровный Худяков, дождавшись паузы, напоминает, что вопрос-то, собственно, был совсем другой. Студент страшно изумляется, выражает недоумение, как это он так перепутал, и изъявляет готовность пойти поготовиться ещё по этому «новому» вопросу.

Юлий Сергеевич, видимо, не испытывавший энтузиазма от перспективы затягивания процедуры, предложил засчитать ему этот ответ, снизив оценку на балл, как будто он заменил билет. Студент, разумеется, с готовностью согласился, и получил таким образом четвёрку. Тоже неплохо, если учесть, что готовился он лишь по одной теме!

Кириллов А. К.


Жареная картошка.

Дело было — нет, не в общаге — в археологичке, когда мы с Ю. С. Худяковым ездили на Алтай. У кого как, а в нашей партии парней и девчонок было поровну, так что дежурили мы парами каждый восьмой день. Работа экспедиции строилась по хитрому плану, по-видимому, специально разработанному Юлием Сергеевичем для того, чтобы показать нам истинный оскал археологической науки и лишить всяких иллюзий на сей счёт. Едва сняв насыпь с одного кургана (т.е. подготовив саму могилу к вскрытию), мы получали приказ заняться зачисткой (тогда ещё это слово не применялось военными) следующего. Как следствие, в течение первых, примерно, двадцати дней никаких находок у нас не было, и мы всё более ощущали себя обычными разнорабочими, а никакими не археологами. Так что день дежурства, несмотря на все хозяйственные хлопоты и ответственность за своевременную и съедобную кормёжку наших товарищей (про начальство не говорю — неприхотливый Юлий Сергеевич с одинаково невозмутимым видом съедал всё, что ему подавали) представлялся нам заветным днём отдыха. Его ждали, наверное, с большим нетерпением, чем тепла в сибирском апреле.

И вот в наше второе, кажется, дежурство мы с моей напарницей Женей, одурев от долгожданного безделья, решили побаловать себя и других солдат археологической науки жареной картошкой. (Материальная база это позволяла, поскольку одна из наших сокурсниц захватила, сверх казённых заготовок, целый мешок этого продукта). Основная сложность поставленной задачи состояла даже не в необходимости начистить любимый народом овощ (в отличие от круп или макаронных изделий, которые кинул в котёл — и пусть себе варится!). Дело в том, что, согласно нашему замыслу, картошка должна была быть именно жареной, а не какой-нибудь там тушёной. При этом из поварского инвентаря у нас имелись лишь котёл, котелок, небольшая сковородка, ведро для чая и чайник для заварки. После долгих и мучительных размышлений решили жарить малыми порциями в котелке и сковородке, и скидывать всё это в котёл. Причём, поскольку вкус данного блюда, выражаясь научным языком, строго коррелирует с его температурой, провернуть всю операцию предстояло в кратчайшие сроки и буквально накануне приезда машины с усталыми гуманитариями. Таким образом, времени на исправление ошибок не оставалось. Не буду вдаваться в технические подробности мероприятия — сало, которое мы вытапливали на сковородке, норовило при открытом огне в буквальном смысле сгореть синим пламенем, картошка пригорала, не успевая прожариться, мы лихорадочно метались между котлом, котелком и сковородкой, пытаясь методом научного тыка найти оптимальное положение их относительно костра…

В конце концов, ужин успел точно ко времени: мы как раз дожаривали последнюю порцию, когда около лагеря раздалось урчание экспедиционного ГАЗ-66. Наготовлено было столько, что, в нашем представлении, хватило бы закормить всех до смерти, и ещё бы осталось. Когда пятеро самых голодных подбежали полюбопытствовать, что скрывается под крышкой котла, мы услышали радостный вопль сибиряков, уже две недели разлучённых с жареной картошкой. Сметав щедро отмеренные порции раньше, чем остальные успели вымыть руки, они подбежали к нам за добавкой, причём снова — по полной тарелке. Мы не могли отказать, однако, заглянув после этого в котёл, обескуражено переглянулись. Эта арифметика оказалась доступна даже гуманитариям: в экспедиции — 16 едоков (дежурные, ладно уж, не в счёт!); пятеро первых взяли половину того, что у нас было нажарено, времени приготовить ещё что-нибудь уже нет, потому что к столу уже подошли остальные «гробокопатели»… Положение, прямо скажем, хуже, чем когда заваливаешь экзамен: там хоть если не отвертеться, так пересдать можно…

То были несколько минут острых ощущений! Однако всё обошлось — даже нам попробовать досталось. Подошедшие позже, видимо, оказались не столь голодными (или просто не такими фанатами картошки), так что вполне удовлетворились наличным количеством еды. Кстати, первая пятёрка тоже руководствовалась не столько голодом, сколько энтузиазмом по поводу меню: добавку они так и не доели, несмотря даже на соответствующую реакцию со стороны всё это готовивших.

На другой день мы с облегчением уступили место дежурных следующей паре.

Кириллов А. К.


Однажды у Покровского…

Нашему курсу (199*-го года выпуска) повезло оказаться одним из последних, кого учили уму-разуму «отцы-основатели», в последующие годы покинувшие списки универовских преподавателей — Рижский, Горюшкин, Покровский… Особенно яркие впечатления связаны с последним (он читал лекции по Отечественной истории до воцарения Романовых). Причиной тому было как то, что лекции Николая Николаевича имели место быть в первом семестре первого курса (когда мы ещё не успели стать заматеревшими «дедами», и на всех преподавателей глядели снизу вверх), так и личность академика, заслуживающая отдельного отступления, без которого дальнейшее изложение может оказаться непонятным.

Один из старейших преподавателей факультета, Покровский даже обликом своим соответствовал периоду, которым он занимался — былинный богатырь и великий князь в одном лице. Постоянное погружение в «преданья старины глубокой» с её суровыми нравами, видимо, способствовало усилению природных черт характера Покровского, так что по дисциплине на своих лекциях он мог дать сто очков вперёд любому преподавателю «Логова гуманизма». Только на лекциях Николая Николаевича можно было слушать полёт мухи, из иных посторонних звуков сопровождаемый лишь шуршанием трёх десятков ручек, лихорадочно пытающихся записать каждое слово выверенной многими годами лекции. Только он заставил нас писать объяснительные в деканат после того, как однажды на его лекцию не пришло полкурса — кстати, не пришло по вполне объективной причине: та лекция проводилась вне привычного расписания («рекорды» по посещаемости мы ставили позднее у И. С. Кузнецова — 3-5 человек, но ни одной жалобы в деканат не было). Только его грозный окрик, пусть и относящийся к далёким от тебя «камчадалам», дерзнувшим обсудить неслышным шёпотом животрепещущий вопрос во время лекции, загонял душу в пятки по меньшей мере на четверть часа. Только на лекции Покровского мы предпочитали не опаздывать даже в пределах разрешённых двух минут, дабы не рисковать удостоиться сурового взгляда (в то время, как, например, к Михаилу Иосифовичу Рижскому можно было безбоязненно заходить в середине урока — и даже выходить!).

И вот в середине одной из лекций дверь нашей 204-й, самой близкой к лестнице, аудитории распахнулась, и в проёме показалась фигура некоего пенсионного вида гражданина. Судя по окраске носа и нетвёрдым движениям, гражданин явно перестарался с празднованием очередной годовщины «примирения и согласия». Не испытывая ни малейших колебаний, фигура двинулась на лекторское место и попыталась то ли поздравить нас с общенародным праздником, то ли сагитировать против антинародного режима…

Первой реакцией на сие комичное действо стал дружный взрыв смеха в аудитории. Смех, однако, как отрезало, когда изменившийся в лице Покровский в два шага подскочил от окна к интервенту и, с леденящими кровь криками «Вон! Вон отсюда!!!», стал выталкивать неожиданно попытавшегося оказать сопротивление пенсионера в шею.

Захлопнув дверь и повернув ручку замка, Николай Николаевич повернулся к нам. Взор академика был полон яростного возбуждения прошедшей схватки. Вот когда пришлось пожалеть о своей привычке сидеть в первом ряду! Аудитория замерла. Мы вжались в парты, как солдаты в окоп, и принялись разглядывать что-нибудь, лишь бы только ненароком не встретиться с Покровским взглядом. Тягостное молчание длилось секунд пять-десять, в течение которых воображение рисовало картины грядущей расправы над нами, одну ужаснее другой. Совершенно неожиданно свирепое выражение на лице Николая Николаевича сменилось улыбкой, и он, усмехнувшись, бросил что-то вроде «Вот пьяница!» (за точность передачи этих слов совершенно не ручаюсь — слишком сильным было судорожное напряжение момента).

Уф-ф-ф. Можно расслабиться и с облегчением рассмеяться.

Так мы убедились, что академик Покровский — тоже человек, благодаря чему и на лекциях стали чувствовать себя свободнее, и на экзамене (кстати, довольно лёгком) руки у нас дрожали не очень сильно.

Упомяну ещё один забавный случай, связанный с Покровским. Как-то раз в начале лекции он по обыкновению подходит к кафедре, объявляет тему, открывает записи и достаёт из кармана свои обычные (в толстой, советского типа, оправе) очки. И мы все, трепетно взирающие на Академика, видим, что у очков не хватает одной дужки! У читателя сей факт вряд ли вызовет хотя бы улыбку, однако контраст между суровым обликом лектора и сидящими у него на носу очками с одной дужкой был настолько впечатляющим, что мы едва могли сдержать смех и, спрятав улыбку в парту, долго ещё старались лишь украдкой бросать взгляд на преподавателя, чтобы, упаси господи, не рассмеяться…

Нестор Сибирский


Почувствуйте разницу.

Одно из любимых развлечений рассеянных первокурсников-гуманитариев, возвращающихся со стороны ВЦ — путать «девятку» и «десятку»*. И как я выяснил на собственном опыте — не только «гумов».

Как-то мирно отхожу ко сну в к. 506(б). И вдруг с грохотом открывается дверь (а тогда не то что блоки — двери на ночь не запирали. По крайней мере, особи мужеского пола) и заваливается какой-то мужик, причем не просто так, а целеустремленно садится на меня, полуспящего! С матом вскакиваю, пытаясь нашарить очки для идентификации ворвавшегося, а тот с полу (а перегаром несет!) вдруг истерически кричит: «Мужик! Ты что в моей кровати делаешь?». Я, конечно, обалдеваю: «Не-е, — говорю. — Ты гонишь! Это моя кровать!». И включаю настольную лампу. «Это какая комната? 508?», —заплетающимся языком спрашивает гость. «Нет, мужик. 506!»

— Точно?

— Мамой клянусь!

— «Десятка», что ли? (с панической ноткой)

— Ага.

— Ой, б....!!!

Так я узнал, что в 508(б) у геологов одна из кроватей стоит как у нас. Все хотел напившись прийти и сесть в отместку на «гостя», но в тот год как раз талоны ввели на водку до 21 года…

-----------
*Прим. ред.: Общежития-близнецы. В десятом общежитии живут гуманитары, в девятом — геологи.

Николаев А. П.


О вредительстве.

Вряд ли кто помнит, что на повороте к «конечной» напротив «Золотой Долины» некоторое время стоял столб с дорожным знаком. И на последнем были изображены встречные стрелки. Одна вверх, другая вниз. Причем это было не просто так, а руководство к действию — если мускулы позволяли, можно было подергать столб вверх-вниз. И столб послушно исполнял сие движение, что изрядно развлекало гуманитариев.

И вот как-то же угораздило напороться на рассвете на этот столб группе бакалавров ГФ, собирающихся стать магистрантами (был как-то такой забавный эксперимент), и одному аспиранту, готовящемуся стать кандидатом. В результате неосторожности, да и по дурной мощи столб был выкорчеван и для заметания следов унесен в 10-ку. Особую ценность представлял дорожный знак, ибо из оных аспирант обычно мастерил всякие нужные для его хобби вещи. А так как все ужасно извазюкались, вышепоименованный столб на себе волоча, то было предложено принять душ., забыв, что сменной одежды, како же и полотенец не предвидится. Но поскольку было уже где-то 5 с гаком утра, группа молодых ученых приняла решение достигнуть пункта основной дислокации пренебрегая одеждой.

И все бы было ничего, если бы по лету в КДЗ на первом этаже не процвели какие-то психологи-нейролингвисты-сектанты, одна из которых, мучимая бессонницей, не вышла покурить… Сигарета тут же выпала из хладной длани — на девицу надвигалось несколько абсолютно голых мужиков, построившихся после легкой суеты в кильватер, причем передний прикрывал гениталии дорожным знаком с изображенными на оном двумя стрелками «вниз-вверх»…

Николаев А. П.


Секта мазохистов.

Сдать экзамен по Средним векам было довольно сложно, ибо курс во многом требовал исключительно механического запоминания. Но при этом и не сдать его было проблематично, т.к. Геннадий Геннадьевич делал все, чтобы не встречаться со студентом во второй раз. И выдержка преподавательская у Пикова была просто феноменальная, однако порой все же давала сбои. Отвечал как-то билет по истории Византии мой приятель, ничего не помнивший, окромя того, что сейчас на ее территории расположена Турция. Г. Г. выслушал его с «фирменным» печальным выражением лица и, стремясь дать шанс продемонстрировать хоть какие-то крохи знаний, устало поинтересовался:

— А какие существовали секты в раннем христианстве?

Студент надолго задумался и наконец (памятуя еще с первого курса о каких-то там манихеях и монофизитах) бодро выдал:

— Ну, во-первых, были мазохисты…

Николаев А. П.


Парадоксы локализации.

Очень похожая (связанная с проблемами механического запоминания) ситуация имела место на экзамене у Ю. С. Худякова. «Плавающему» студенту так же был брошен спасательный вопрос:

— Локализация джейтунской культуры?

Студент, которому терять уже было нечего, нагло заявил:

— А Южная Сибирь!

Для него все культуры локализовались в Южной Сибири, т.к. именно этот кусок он успел прочитать в коридоре, перед тем как зайти. Юлий Сергеевич очень удивился и потрясенно поинтересовался:

— А что это она в Южной Сибири делала?

— Процветала!

Николаев А. П.


«И чо?»

«Улисс» — не роман. Это вопль третьекурсника, выскакивающего с экзамена по Истории Нового Времени: «У-у-у! Лисс!». Но однажды было замечено, что Лев Фаддеевич откладывает уже «использованные» билеты в сторону и при определенной ловкости можно вычислить, какие вопросы остались незадействованными и наскоро в коридоре их освежить, а то и подготовиться. И вот студент ловит момент, когда билет остается один и радостно устремляется к столу. Лев Фадеевич, продолжая раскачиваться на стуле (была такая привычка), лукаво поднимает левую бровь и ехидным голосом говорит: «Ну и чо, студент такой-то? Выбирайте!». Студент поднимает билет, а это совсем НЕ ТОТ, что он готовил! От досады студент громко хлопает себя обеими руками по заднице, намекая жестом на известный афоризм о том, что где-то что-то стряслось и, истерически хихикая, начинает читать вопросы, одновременно двигаясь к последней парте. Кто помнит, содержимое билетов Льва Фаддеича — это отдельная песня, причем очень продолжительная. И, зачитавшись, студент с размаху влетает лбом в стенку. «Хе-хе-хе!» — смеется Лев Фадеевич, откидываясь на спинку стула, который не выдерживает и с треском разваливается.

…Есть две разные версии дальнейшего хода событий. Первая — остаток группы, один за другим, был отправлен на пересдачу. Вторая: потрясенному студенту была выдана зачетка с «удовл.» и словами: «Ну и повеселили меня, студент такой-то…»

Николаев А. П.


Новая эра.

Время было презабавное. Разгул гласности и перестройка в действии. Во многом эта самая атмосфера и определила дальнейшее 10-летнее правление уважаемого Леонида Григорьевича.

Нам, первокурсникам, первоначально было, как говорится, по барабану, кого выбирают и куда, тем более что выбирали тогда всех, начиная от бригадиров доярок, заканчивая народными депутатами. Но тогдашние студенческие лидеры будировали данный вопрос и призывали проявить на ученом Совете активную жизненную позицию, пусть даже в роли статистов, изображая «народ безмолвствует» или «народ тихо ропщет». Наконец пришел Игорь Коньшин и просто всех построил.

Впечатление от кандидатов поимели разнообразное, причем солдатский ежик, рубленные черты и жесткий хрипловатый голос Михаила Викторовича Шиловского в глазах еще не уставшей от демократии факультетской общественности невыгодно контрастировали с пушистостью и усатостью Леонида Григорьевича. Кроме того, тут стало известно, что Михаил Викторович замечен в тесных и прямых связях с КПСС, на кафедре истории которой он тогда числился. А надо заметить, этот предмет еще не отменили, но среди любимых он совсем не числился по вполне понятным причинам, не смотря на мужественные усилия И. А. Молетотова и личное обаяние аспиранта А. Т. Курманаева. К тому же М. В. сделал важную тактическую ошибку, в пылу полемики заявив, что филологическое отделение только и делает, что поставляет женихов другим факультетам! Этого ему простить не могли…

Вылезавшие на трибуну один за другим члены Студенческого совета старательно пытались запугать собравшихся угрозой партийной диктатуры, нависшей над родным факультетом, кто-то заявил, что весь нынешний студсовет тогда уйдет в отставку, а рыжий и бородатый второкурсник Леша Крахмальников убил всех фразой «И мы захиреем…», воспринятой несколько в ином звучании.

Так начиналась на факультете «эра Панина»…

Николаев А. П.


Как уху с салом варили.

Однажды, во время археологической практики 1993 г. у Скобелева, вышла на дежурство небезызвестная тогдашним группам 281 и 282 Елена (а дежурила она часто, так как мало девушек было в этот раз). В тот день напарником Елены был небезызвестный Андрей Б. Геннадиевич. Историкам ясно, что девушки на дежурстве обычно остаются в лагере, а парни приходят за час до обеда в лагерь, чтобы помочь. Так вот, приходит Андрюха с раскопа, а Елены нет. Где она? Где-где, в палатке, сидит в непонятной позе. «Ты что, Лена? — спрашивает Андрюха, — может, случилось что?» — «Да нет, — отвечает Лена, — просто еда уже готова, а я решила йогой заняться». Андрюха, который был голодный, резко помчался к еде. Хватает ложку, хватает миску, наливает супчик из котла, начинает хлебать и тут ему становится дурно. «Что это?» — завопил он. От Лены в ответ он услышал, что это уха. «Какая уха? Здесь шматы сала плавают!!!» — «Ну… Просто я взяла сухую рыбу (которую мужики к пиву приготовили), варила ее, варила, а навара нет. Тут я и решила сала для навара подбросить».

Волков А.


«Контуженый»

Эту байку поведал нам в 1996 году Дмитрий Олегович Серов, который тогда преподавал историю России у журналистов и востоковедов. Будучи студентом ГФ НГУ, прослушивал он как-то курс лекций по отечественной истории. А преподавал их колоритный старикан, чапаевец, спец в своем деле. Одна проблема — контуженый на всю голову. Вследствие чего этот бодрый дед делал такие потрясающе длинные паузы между словами, что одно предложение затягивалось настолько, что казалось, что он никогда не договорит. Естественно, что молодому студенту это было не слишком интересно, и он халявно прогуливал пары. Но он избрал изначально неверную тактику: приходил, отсиживал половинку пары, потом его это задирало, он уходил. Естественно, что ветерана, в свое время делавшего эту самую историю, это малость задевало. И вот на экзамене он применил чапаевский атакующий кавалерийский наскок и сплеча заявил, что Дмитрий Олегович, а тогда просто Дима Серов, априори не знает истории и историком ему не быть. Студент Серов — человек разносторонне развитый, и он сумел уломать боевитого ветерана исторических наук принять у него экзамен. Вот и началась, прошу прощения за ненаучный термин, тотальная поимеловка первокурсника профессором-кавалеристом. Целый час по всему курсу истории России дедок гонял его, как Чапай белогвардейцев на Урале! Казалось, что птица Обломинго уже махнула своим мускулистым крылом над бедным гуманитарием. Однако ж великая покровительница всех студентов Ее святейшество Халява помогла разуму перебороть опыт — смышленый юнец по памяти процитировал страничку из книги, собственноручно написанной этим самым стариканом. Ветеран умилился и поставил ему четыре. Впоследствии Дима защитил диплом, кандидатскую, стал преподавателем Дмитрием Олеговичем и сам уже сделался объектом для баек…

Кстати, история на этом не заканчивается. Ведь, кроме Димы, халявщиков на его курсе хватало. Но так как экзаменовали именно Диму, то все согруппники воспользовались шпорами и благополучно все сдули. Когда один из таких списывальщиков отвечал, чапаевец сказал ему: «Хорошо, но маловато фактов. Посидите, подумайте». Причем листочек забрал. Студент сел, все списал снова и снова прочитал то же самое. Старик задумчиво произнес: «Уже лучше, но побольше бы дат». Листочек снова забрал. Студент, недолго думая, списал все точно также и прочитал это ему уже в третий раз. Профессор удовлетворился этим и сказал: «Вот так и надо было рассказывать с самого начала!»

Стахеев И. С.


Слабо?

Слабо вам на первом курсе первого сентября получить строгий выговор? То-то! Произошло это с бессменным двойником наших уважаемых деканов — Андреем Боковиковым. Когда-то (да-да!) и он был на первом курсе. И вот, заселившись в общагу, молодые люди решили отметить это событие и воздать, что называется, Бахусу по заслугам. Далее все развивалось согласно поговорке «Я свою меру знаю, только никак ее выпить не могу». Напившись как прачки, первокурсники пошли в видеосалон, который в то время располагался тройке. Придя оттуда, они все еще находились в состоянии полного изумления от всего выпитого. На ту беду, близехонько оказался Андрей Сергеевич Зуев, который тогда был еще заместителем декана и жил в «десятке». Естественно, он сделал двум молодым алконавтам замечание. Боковиков узнал в молодом усатом человеке своего замдекана, ибо сдавал ему вступительный экзамен, но вот его друг на беду оказался филологом и начал кричать про то, что он думает об этом незнакомом ему человеке, и что он сейчас сделает с его лицом. Андрей (который не декан) благоразумно оттеснил друга и объяснил ему весь перец ситуации. Пути пьяного мышления неисповедимы, и они решили спастись бегством. Забежав в лесок за «десятку», они решили, что заблудились. Опытный следопыт Андрей Боковиков взялся найти дорогу, а другу велел никуда не уходить. Выбрел начинающий гуманитарий около восьмерок, отчего начал приставать ко всем, осведомляясь о местоположении десятого общежития. Опросив около тридцати респондентов, начинающий, но очень пьяный социолог нашел правильный путь, пришел и лег спать. Однако через час чувство долга его разбудило, он начал лихорадочно собираться. Его третий сосед спросил, что его так всполошило. Андрей ответил, что в лесу он забыл своего товарища. На этот раз удивился сосед и сказал, что пока Андрей где-то бродил, Леха (тот который филолог) уже давно пришел и спит. А на следующий день на деканате вывесили приказ о строгом выговоре с занесением в личное дело.

Стахеев И. С.


Блудодеи.

Не грех вспомнить, что в незапамятные, но не столь отдаленные времена в «десятке» существовал в общаге знатный батыр, якут с большой буквы Я и вообще пассионарная личность Александр Петрович Николаев. Удивительно умный, оригинальный человек, правда, гуси его порой улетали настолько далеко, что все сомневались, вернутся ли они. Жил он в комнате 308(м). По имени его никто не знал, но по легенде все называли Петровичем, как это ни удивительно. Любил подшучивать Петрович над людьми, и люди не отставали. Как шутил Петрович — расскажем как-нибудь в другой раз. А вот над ним однажды пошутили по-доброму. Это было в те времена, когда в «десятке» в холле была дискотека. Контингент там был самый разнообразный, в том числе и аборигены частенько бывали замечены. Так вот, в один прекрасный день, точнее вечер, после окончания дискотеки две личности, не обезображенные интеллектом, спросили какого-то студента (кто это был, история умалчивает, но есть сильные подозрения в сторону одного субъекта), где тут можно найти плотских утех с девицами. Да так, чтоб затрат интеллектуальных был минимум. Студент не растерялся и сказал, что в 308(м) как раз живет разбитная разведенка Шура Николаева (напоминаю, что сию пассионарную личность звали Александр Николаев), которая всем рада и водки за енту самую радость наливает. Обрадованные потомки динозавров устремились в 308(м). Как же они были удивлены, когда вместо желанной Шуры Николаевой им открыл дверь здоровенный якут, к тому же не слишком трезвый и явно злой, что его оторвали от просмотра сновидений. Далее не обремененные интеллектом клоны из «Щ» спросили, а где собственно искомая Шура Николаева, которая, как утверждали свидетели, всем рада и водки за эту радость наливает.

— Говорите, всем рада? — осведомился наш потомок Чингиз-хана.

— Всем, — подтвердили уже почуявшие неладное представители тупиковой ветви Homo Sapiens.

— И вас сейчас тоже порадует, — сказали чемпион Якутии по боксу и Петрович, кои соединились в одном лице.

И ведь действительно порадовал (правда, в основном кулаками по лицу, но, говорят, ноги тоже задействовал), да так, что еле ноги унесли искатели-блудодеи. Чистота нравов «десятки» была защищена в очередной раз мужественным батыром.

Стахеев И. С.


«Денис, не грызи плинтус!»

Когда-то Андрей Сергеевич Зуев (нынешний декан ГФ), уже будучи заместителем декана по быту, жил в «десятке». Однажды он покуривал в коридоре, читал газету, а рядом находился сын А. С. Студенты, разгуливавшие по коридору, посматривали за сыном. Неожиданно тот совершил какой-то проступок, о чем благонадежные студентики сообщили А. С. Тот грозно посмотрел на сына и сказал: «Денис, не делай этого!» Спустя некоторое время эта ситуация повторилась вновь. В третий раз студенты решили пошутить: «А. С., а Денис грызет плинтус!» А. С. уже надоело поглядывать на сынка, поэтому он, не поворачивая головы, грозно рыкнул: «Денис, не грызи плинтус!»

Волков А.


О колхозе и коровьих ноздрях.

В бытность мою первокурсником еще существовала традиция оказания интернациональной помощи колхозному крестьянству, заключающейся в зачистке местных полей от изощренно маскирующейся картошки. Однако по причине малочисленности и безответственности к судьбам крестьянства «гумов» отдавали под начало теткам из столовой и паре майоров и посылали на пищеблок пионерского лагеря, в котором базировались ударные силы (физики и математики), в качестве посудомойщиков, официанток, мясников и проч. подсобных рабочих.

Логику майоров, распределявших ответственные должности, порой было сложно понять. Если пост главы ночных сторожей уважаемого ныне преподавателя Д. Г. Симонова, отслужившего свое в роте охраны Минобороны, еще можно было понять, то назначение в истопники студентов по фамилиям: Орлов, Козлов и Рыбин — можно было объяснить только извращенным чувством армейского юмора (кочегаров тут же прозвали Зоопарком).

Меня все все-таки направили по профилю — на разделывание мясных туш до состояния гуляша. Ребра и прочие кости, оставшиеся после данной расчлененки, отправлялись в котел, в суп. И все шло просто замечательно до тех пор, пока мне не привезли по утру две коровьих головы и предложили порубить оные опять же для супа, что послушно было исполнено мной.

Вечером в пищеблок прибежал взмыленный куратор и поинтересовался судьбой коровьих ноздрей. Удивленно признавшись, что оные брошены мной туда же, куда и прочие кости порубленных голов, т.е. в котел для супа, я услышал, что математики, обедавшие в поле, выловили данные ноздри, и по пушистости оных вообразили, что в суп попала крыса и теперь лучше не признаваться, ибо могут и побить. Попытки возразить, что ноздри кр. рогатого скота  — это якутский деликатес, и хорошо, что мне вымя еще не привезли, а то б вообще невесть чего подумали, ни к чему не привели — пришлось хранить молчание курса до 3-го. Однако обретенные к тому времени знакомые математики хором до сих пор уверяют, что ни чего подобного: были и хвостик, и лапки и тыры-пыры, чем меня насмерть озадачили: может ноздри-то действительно к тому делу никакого отношения не имели?

Николаев А. П.


О колхозе и законах физики.

Так называемая «помойка в душе», — выражение одного из майоров, — осуществлялась в строго утвержденном начальством порядке. В остальное время решетка душа запиралась на цепь амбарным замком. Однако при халявном стороже, не затягивавшем цепь максимально, при желании и силе можно было оттянуть решетку на длину остаточных звеньев цепи, что образовывало зазор между ней и косяком, в который вполне можно было протиснуть средней упитанности организм.

Чем и воспользовались наши друзья математики, когда вернулись с «разминирования» полей несколько раньше обычного и, соответственно, тем самым нарушив график «помойки», любовно вычерченный майором-комендантом.

Студенту У., назначенному тем самым сторожем, ответственным за состояние сантехнических сооружений (у него не оказалось оформленной санитарной книжки для работы на пищеблоке, зато присутствовала бородка, вызывавшая у майоров идиосинкразию), данная ситуация крайне не понравилась, ибо ему уже неоднократно влетало за отсутствие бдительности.

Посему цепь была злокозненно перестегнута на несколько звеньев поуже. Когда разгоряченные душем математики скоро полезли обратно, несколько особо крупных экземпляров основательно ободрали свежепомытые тела. А студент У. сидел напротив двери и сочувственно интересовался: «А как же это вы сюда залезли-то? А! Тела от нагревания расширяются… И у какого же гада ключи?»

По истечению срока давности можно признаться: ключи у него были в кармане.

Николаев А. П.


Дружина на толковище.

Другой священной традицией в бытность мою первокурсником был принудительный призыв всех гумовских мужчин в добровольную народную дружину универа, сильно отличавшуюся тогда как по унылому духу своему, так и дохлости телес, от той, что испытывала расцвет при В. Кириллове и М. Гамаюнове. А было это как раз в период массовых молодежных побоищ, основу которой заложили в СССР казанские «пацаны», или, если пытаться подходить методологически правильно, древние славяне в своих толковищах «стенка на стенку».

Патруль ДНД (опять же в отличие от «мамаевых полчищ» времен незабываемого Славы Скивко, когда менее чем по 30 студенты не ходили) представлял обычно 4-5 очкастых молодых людей, оторванных от занятий иностранным языком или от подготовки к семинару.

И вот как-то, заглянув в «Нижний зал», такой патруль обнаружил жуткое побоище уже тогда облюбовавших сей уголок ребят из «Щ» с прибывшими освоить новое пространство парнями из Первомайки. Бойцов эдак под полусотню лихо разбирались друг с другом в стиле вестерна: с выбрасыванием противников через окна, швырянием посуды, маханием нунчаками (это, правда, из Брюса Ли) и т.д. Кстати, после этого в «Нижнем зале» были установлены решетки и покинуть его через окно стало возможно только мелкофасованным…

Благоразумный гумовский патруль посмотрел на сие безобразие и медленно (авось сами успокоятся) направился звонить на опорный пункт. Где и получил приказ: «Попробуйте оттеснить их в сортир, и держите, пока милиция не подъедет!»

Так, более чем за десятилетие, в НГУ была предопределена бессмертная фраза президента В. В. Путина.

Николаев А. П.

 

Вернуться к началу страницы


Copyright © 1962—2002 Гуманитарный факультет НГУ