40 лет ГФ НГУ
официальный информационный cервер
Начало Публикации Оргкомитет Гостевая
10 лет Глум-Клубу
10 лет Глум-Клубу
Посвящение-2001
Посвящение-2001

СОДЕРЖАНИЕ

ГУМАНИТАРНЫЕ ОГОВОРКИ

Бред тоже может быть логичным…

Фофанов В. П.

[ список оговорок ]


ССЫЛКИ

КОНТАКТЫ
<<< назад ИНТЕРНЕТ-КОНФЕРЕНЦИЯ

Водичев Е. Г., Куперштох Н. А.

СИСТЕМА ЦЕННОСТЕЙ НАУЧНОГО СООБЩЕСТВА
В НОВОСИБИРСКОМ АКАДЕМГОРОДКЕ В 1960-е ГОДЫ

Водичев Евгений Григорьевич — доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института истории СО РАН, выпускник гуманитарного факультета НГУ 1981 г. Электронная почта: evgeny@mail.cis.ru;

Куперштох Наталья Александровна — кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института истории СО РАН, выпускница гуманитарного факультета НГУ 1975 г. Электронная почта: skn@demakova.net

Доклад подготовлен при финансовой поддержке РФФИ, № проекта 02–06–80481.
Работа публикуется в авторской редакции.

История формирования научного центра в Сибири достаточно хорошо описана в научной и публицистической литературе [1–3]. Отметим лишь, что точкой отсчета в развитии научного центра стало 18 мая 1957 г., когда было принято известное постановление правительства «О создании Сибирского отделения Академии наук СССР» [4, с. 347–349]. Центром Отделения и местом расположения его руководящих органов стал Академгородок, который предполагалось возвести в двадцати пяти километрах от Новосибирска. Новый центр науки предназначался для теоретических и экспериментальных исследований в области физико-технических, естественных и экономических наук и решения задач, связанных с развитием производительных сил Сибири и Дальнего Востока. В состав СО АН СССР передавались все научные учреждения Академии наук, находившиеся на территории Сибири и Дальнего Востока. Одновременно предполагалось создание значительного числа новых научно-исследовательских институтов. Вскоре было решено организовать в Академгородке первые десять институтов (в дальнейшем их количество значительно возросло).

На чем же базировалась система ценностей научного сообщества Академгородка? В основе ее лежало довольно причудливое переплетение коммунистических идеологем, с одной стороны, и принципов, порожденных спецификой научной деятельности, с другой. Эти настроения включали социальное фрондерство и утопические представления о перспективах развития страны и роли науки в этом процессе. Было бы глубоким заблуждением считать, что ученые Академгородка были обитателями стоящей в дремучем лесу «башни из слоновой кости», далекими от происходящих в обществе социальных и мировоззренческих баталий. Напротив, на социальном самочувствии научного сообщества в полной мере сказались особенности хрущевской «оттепели» — времени надежд и ожиданий. Даже принимая во внимание специфику источников, вряд ли будет корректно предполагать, что антикоммунистические позиции занимали сколько-нибудь значимое место в системе их идеологических взглядов. Более того, имеется много свидетельств наличия у них прокоммунистических воззрений. Однако после ХХ съезда КПСС и последующего затем в 1961 г. провозглашения новой партийной стратегии произошла существенная эволюция коммунистических представлений. Многие ученые, особенно из числа молодежи, всерьез рассматривали коммунистическую перспективу как дело ближайшего будущего, считая, что «их поколение будет жить при коммунизме». Коммунизм в их представлениях существенно отличался от сталинского тоталитаризма и сочетался с достаточно ярко выраженными демократическими идеями. Эти воззрения были сродни тому, что в терминологии конца 60-х годов стало известно как «социализм с человеческим лицом», близкий к принципам современной социал-демократии. Впрочем, дальше дискуссий в период «оттепели» дело не заходило. Что же касается руководства научного центра, то, по свидетельствам современников, «отцы-основатели Сибирского отделения в идеологические игры старались не вмешиваться» [6, с. 75].

Вторым важным компонентом системы ценностей, присущей представителям научного сообщества Академгородка, был глубокий сциентизм, убежденность в безграничных возможностях науки и техники, возможности с их помощью решить большинство социальных проблем, носящих не только экономический, но и гуманитарный характер. П. Джозефсон полагает, что корни этой традиции описаны еще в работах Ф. Бэкона. Монография Джозефсона об истории Академгородка озаглавлена «Вновь посетив Новую Атлантиду». Исследователь справедливо считает, что сциентизм имеет глубокие социокультурные корни в российской интеллектуальной истории, а также опирается на традиции советского технократизма [7, p. XVI]. Академгородок 60-х годов дает немало примеров подобного стиля мышления. Одним из них стало увлечение математизацией и «технизацией» не только во многих естественнонаучных, но и в ряде традиционных гуманитарных областей, широкое проникновение количественных методов и математического моделирования в экономику, социологию, историю, лингвистику. Как пишет академик Т. И. Заславская, «особенности Новосибирской школы (социологии. — Е. В., Н. К.) связаны и с широким использованием математических методов. В определенной степени это была мода, но мы всегда стремились к тому, чтобы это были методы не ради методов, а ради более углубленного анализа. И здесь наши сотрудники, поскольку они приходили с хорошим знанием экономической кибернетики, были достаточно сильны» [6, с. 145–146]. Коллеги вспоминают, что В. И. Шляпентох представлял увлечение математикой в виде кривой, где пик интенсивности применения математических методов в гуманитарных и социальных дисциплинах соответствовал минимальной математической квалификации гуманитариев и обществоведов. По мере овладения математическими знаниями эта интенсивность снижалась. Однако в целом интерес к использованию математического аппарата в экономических и социальных дисциплинах сохранялся на высоком уровне. Особенно надолго закрепились подобные тенденции в таких синтетических дисциплинах, как экономическая кибернетика и математическая лингвистика. Убежденность в безграничных возможностях математики как универсальной научной методологии приводила временами к появлению «открытий», не выдерживавших проверку временем. Однако на протяжении большей части 60-х годов это не уменьшало тяги к широкому использованию математического аппарата.

Следствием утверждения сциентизма в мировоззрении ученых стала высокая оценка ими своего социального предназначения, а также претензии на значимую социальную роль в обществе, на участие в выработке и принятии решений по широкому спектру вопросов общественного развития. На фоне происходивших в мире процессов формирования базовых структур постиндустриального общества, частично затрагивавших и Советский Союз, такое мировоззрение было вполне естественным. Подкрепленное серьезными научно-техническими и военно-техническими достижениями первого послевоенного десятилетия, оно вело к повышению престижа ученых (в принятой на Западе коннотации этого термина — «ученых-естественников») и усилению математического и естественнонаучного компонентов в базовом образовании [5].

Представления о демократических ценностях, столь популярные в Академгородке, проецировались и на сам социальный институт науки. Негибкая система научной организации в стране и жесткость сложившихся принципов контроля над научной деятельностью не давали в этом отношении оснований для оптимизма. Наука в СССР и во времена Н.С. Хрущева оставалась весьма бюрократизированной, жестко иерархизированной и была подвержена монополизму отдельных лидеров научных школ и направлений. Ситуация в Академгородке в начальный период его истории существенно отличалась от привычных стереотипов. М. А. Лаврентьев, «отец-основатель» и первый председатель СО АН СССР, сделал акцент на демократическом стиле управления. Он сам и ряд его коллег, членов президиума Отделения и директоров институтов (впрочем, далеко не все из них), были доступны для общения, демонстрировали способность выслушать любые идеи и соображения, даже если те и противоречили их собственным взглядам. В научных и университетских кругах был принят неформальный стиль общения, когда обходились «без отчеств и галстуков». Этому способствовала территориальная близость сотрудников с различным социальным статусом, их общее жизненное пространство, а также существовавшая в течение длительного времени после формального открытия ННЦ общая бытовая неустроенность.

Популярность демократических идеалов среди сотрудников научного центра применительно к науке выражалась в разнообразных дискуссиях и широких обсуждениях междисциплинарных научных проблем. Именно интеллектуальная свобода стала отличительной особенностью Академгородка, привлекавшей сюда людей. Следствием стало бурное развитие новых и нетрадиционных направлений, а также исследований на стыке различных научных дисциплин, которые в начальный период истории ННЦ активно поддерживались его руководством. Достаточно уникальным явлением была открытость научного сообщества центра и его весьма высокая по советским меркам степень интегрированности в мировое научное сообщество. Р. В. Рывкина вспоминает об Академгородке 60-х годов: «На сибирскую социологию сработала и общая атмосфера Академгородка — атмосфера свободного (почти свободного!) творчества, жарких дискуссий, повсеместного изучения иностранных языков, интереса к западной научной литературе. Мы впервые ее читали, впервые видели «живых» иностранцев, приезжавших в Академгородок, слушали их рассказы о социологии в Польше, Венгрии, Франции — все это будило интерес, стимулировало собственную работу» [6, с. 270].

Естественно, что в этих условиях на волне политического либерализма у ученых не могла не проснуться дремавшая до сего времени потребность осмыслить положение науки в стране и публично выразить свое мнение по поводу сложившейся системы организации науки и возможностей ее оптимизации [9]. Критика прежнего механизма научной деятельности стала высказываться открыто, а глубина ее возрастала, хотя нужно подчеркнуть, что апелляции к зарубежному опыту по-прежнему оставались непопулярными. Еще более значимым был тот факт, что, выходя за рамки советских традиций, эта критика временами приобрела конструктивный характер. В известном смысле сама концепция регионального научного центра, реализованная при создании СО АН СССР, стала следствием конструктивности подобной критики. Ученые, их наиболее мобильная и деятельная часть, которая в конечном итоге оказалась в Академгородке, стремились принять непосредственное участие в формировании новой социальной конструкции отечественной науки, избавленной, по их мнению, от многих недостатков прежней системы. Впрочем, этот энтузиазм имел и оборотные стороны: Многое из «нового» поддерживалось некритично, априори, как противовес «старому», последствия чего начали проявляться спустя уже несколько лет.

Отношение властей к сообществу ученых в процессе организации научного комплекса отличалось сдержанностью и известной осторожностью. Конечно, базовые принципы отношения власти к науке не менялись. Они всегда были весьма противоречивыми, амбивалентными. С одной стороны, власть рассматривала науку как необходимый фактор социально-экономической модернизации страны — задачи, поставленной эпохой формирования информационного общества и уже вполне осознаваемой государством. С другой стороны, власть не доверяла науке. Дело было не только и не столько в склонности ученых к диссидентству. Власть не доверяла науке из-за свойственного научному мышлению критического отношения к авторитетам, релятивистской интерпретации всего происходящего в природе и обществе, стремления к поиску рациональных объяснений. Противоречивость в отношениях авторитарной власти и научного сообщества имела объективный характер, принимая время от времени весьма острые формы. Были, однако, и периоды ремиссии.

На этапе создания ННЦ центральная власть демонстрировала свою лояльность, что в конечном итоге и следует рассматривать как основной фактор успеха при создании научного центра. Эта лояльность распространялась и на его «человеческое наполнение» — формирующееся научное сообщество. В результате в институтах Академгородка и в университете нашло пристанище довольно значительное число исследователей и преподавателей, фактически объявленных persona non grata в столичных научных и учебных институтах. В этом смысле судьба известного физика Ю. Б. Румера, репрессированного и лишенного возможности работать в столичных научных учреждениях, но принятого на работу и успешно продолжавшего свои исследования в новом научном центре, была достаточно типичной.

Было бы заблуждением считать, что центральная власть в лице высших партийных структур не знала, что происходило в новом научным центре. Местные власти проявляли еще большую настороженность в отношении всего того, что происходило в Академгородке: они как раз видели «детали» жизни научного сообщества, которые с точки зрения традиционных норм и представлений советского, а кое в чем еще и сталинского времени не вполне вписывались в пределы допустимого. Но покончить с дискуссиями в то время не удавалось: этому препятствовали общая поддержка, оказываемая научному центру из столицы, «оттепель» с ее духом реформаторства (более ощутимым в Москве, чем в Новосибирске) и отсутствие прецедента. Власть позволяла ученым играть в свои игры, надеясь, что любая игра когда-нибудь закончится сама собой. Сказывалась и географическая удаленность Академгородка от Москвы, и определенная автономия в рамках Новосибирска.

Очевидно, что важным «сдерживающим фактором» для обкома в отношении Академгородка долгое время оставался сам М. А. Лаврентьев. Его достаточно близкие отношения с лидером страны, ни для кого не являвшиеся секретом, а также прямой пропуск в Кремль заставляли тщательно осмысливать возможные последствия любой недружественной акции в отношении научного центра или его основателя и руководителя. Такое положение вещей сохранялось вплоть до отставки Н. С. Хрущева в 1964 г. и, по инерции, еще некоторое время после. С отставкой Н. С. Хрущева Академгородок сразу был вынужден вступить в жесточайшую борьбу за ресурсы с подрастающими конкурентами из других регионов страны. При этом позиции городка оказывались заведомо ослабленными из-за той поддержки, которую научный центр получал от прежнего руководства. Академгородок был детищем «оттепели», о которой теперь было не принято вспоминать. Оставаясь формально одной из «священных коров» социализма, Академгородок стал быстро утрачивать свои позиции как в структуре организации науки, так и в системе идеологических приоритетов. Теперь ему приходилось добиваться того, что ранее было возможно получить for granted.

Реакция местных властей на вольности научного сообщества в Академгородке была также вполне предсказуемой и адекватной изменившимся политическим условиям в стране. Партийные власти области стали предпринимать все более интенсивные попытки распоряжаться в городке, как в своей вотчине, чего не могли себе позволить раньше из-за имевшейся у руководства научного центра возможности апеллировать непосредственно к Кремлю. Теперь Академгородку надлежало помнить, что он — не «государство в государстве», а всего лишь один из городских районов индустриального Новосибирска. Наиболее ярким проявлением таких изменений стала ликвидация в 1965 г. парткома научного центра и передача его партийной организации в ведение одного из райкомов города, где был создан отдел науки. Административные функции в Академгородке стали в большей степени осуществляться партийными структурами, возглавляемыми отныне номенклатурными работниками. Жизнь научных учреждений и их сотрудников, в том числе и вне рамок профессиональной деятельности, оказывалась под усиливающимся контролем партийных органов. Отношения между руководством СО АН СССР и Новосибирским обкомом КПСС к 70-м годам сильно усложнились. Несмотря на то, что Ф. С. Горячев, весьма жесткий руководитель, старался придерживаться разумных границ во взаимодействии с учеными, у него явно не складывались личные отношения с М. А. Лаврентьевым. По воспоминаниям современников, Горячев и Лаврентьев во многом были антиподами и относились друг к другу без особого уважения.

Одним из первых признаков наступивших перемен в Академгородке стало осуждение так называемых «подписантов» и тех, кто осмелился присоединиться к ним и выступить против произвола властей в отношении творческой интеллигенции. Эта история в настоящее время известна. 19 февраля 1968 г. группа научных сотрудников СО АН СССР и преподавателей НГУ подписала письмо с протестом против закрытого суда над Александром Гинзбургом, Юрием Галансковым, Алексеем Добровольским и Верой Лашковой, получившее название «Письмо 46-ти». Письмо было отправлено в Верховный Суд РСФСР и Генеральному прокурору СССР (копии Председателю Президиума Верховного Совета СССР Н. В. Подгорному, Генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу, Председателю Совета Министров СССР А. Н. Косыгину, редакции газеты «Комсомольская правда»). 23 марта 1968 г. содержание письма было изложено в американских газетах, а 27 марта его текст передан радиостанцией «Голос Америки». По утверждению многих, последняя акция была, скорее всего, провокацией, поскольку имелось лишь шесть копий данного письма. Общее количество «подписантов» составило, по подсчетам А. Амальрика, 738 человек, из них 45% были людьми научных профессий. Среди 46 «подписантов» из ННЦ 35 работали в научно-исследовательских институтах Академгородка (4 доктора наук, 10 кандидатов), 19 являлись преподавателями Новосибирского госуниверситета, трое работали в Физико-математической школе. 6 «подписантов» были членами КПСС (В.А. Конев, И. С. Алексеев, Л. Г. Борисова, Э. С. Косицына, С. П. Рожнова, Г. С. Яблонский) причем двое последних в разное время были членами РК ВЛКСМ.

Бюро Советского РК КПСС на своем заседании 16 апреля 1968 г. осудило действия «подписантов» как «безответственность и политическую незрелость», попытку «дискредитировать советские юридические органы», а всю акцию как «политически вредную, использованную враждебными нашей стране организациями для идеологической диверсии». Уже в «перестроечные времена», 12 июня 1990 г. бюро Советского РК КПСС отменило постановление 16 апреля 1968 г., тем самым «политически реабилитировав „подписантов“» [11, с. 22].

Последовали санкции и со стороны областных партийных властей. По распоряжению обкома КПСС директорам институтов было приказано провести «публичную порку» всех «подписантов» и сотрудников, выступивших в их поддержку. Одновременно они получили указание укрепить кадровую политику и усилить внимание при приеме на работу новых сотрудников. Эта кампания была проведена в лучших традициях неосталинизма, однако покаянных речей от всех добиться так и не удалось [12, p. 457-467].

Руководство Академии наук также весьма оперативно отреагировало на происшедшие события. 24 апреля 1968 г., выступая на партийном активе АН СССР, ее президент академик М. В. Келдыш заявил следующее: «Я должен с сожалением констатировать, что неправильные поступки в общественной жизни имели место также со стороны некоторых членов Академии наук и сотрудников наших институтов. В последнее время отдельные ученые подписали письма в различные инстанции в защиту Гинзбурга и других лиц, осужденных за антисоветскую деятельность. Около ста человек, работающих в Академии наук, подписали эти письма.» (то есть почти половина из них работали в СО АН СССР. — Е. В., Н. К.). [13, ф. 1729, оп. 1, д. 5, л. 6].

Нанесенный удар был достаточно весом, и диссидентство или даже робкое оппонирование власти в публичной форме в Академгородке не наблюдалось. По воспоминаниям профессора М. И. Черемисиной, «эти события резко изменили всю жизнь Академгородка, это был перелом… Письмо это было очень скромное, теперь бы сказала — почти раболепное, совершенно ничего революционного. Скромнейшая просьба дать информацию о том, что происходит.… Но сам факт, что посмели, что голос подали — это уже был криминал. Главное обвинение против нас состояло в том, что якобы мы переслали письмо в Америку и оно прозвучало по «Радио Америки»… Мы потом много рассуждали о том, кто мог отправить письмо за границу, и склонились к мнению, что это сделали сами «органы»… Очень многие из «подписантов» сломались, раскаивались, тяжело переживали.… У многих оказались покалечены судьбы. Многие уехали из Академгородка.… Были «разборки» в университете, на кафедре. Было и общеинститутское собрание, где нас «песочили». Неприятно, конечно, было, тяжело.… После этого началось полное свертывание всех свобод, всех общений, люди замкнулись. Мы, «подписанты», в изоляции были года полтора.… От преподавания меня официально отстранили, но я, с молчаливого согласия деканата и института (Института истории, филологии и философии СО АН СССР. — Е. В., Н. К. ), продолжала вести занятия „подпольно“» [11, с. 23].

Студентам Новосибирского университета, возомнившим о себе несколько больше, чем было дозволено властями, также указали их место. 8 января 1970 г. председатель КГБ при Совете Министров СССР Ю. В. Андропов направил в ЦК КПСС письмо, в котором излагал события в новосибирском Академгородке, происшедшие 15 января 1968 г.:

«На некоторых общественных зданиях были обнаружены надписи, выполненные масляной краской, содержащие клевету на Советскую конституцию и правосудие и призывы к защите осужденных Даниэля, Гинзбурга и Галанскова. В результате проведенных оперативно-розыскных мероприятий установлено, что авторами и исполнителями надписей являются:

Петрик, 1948 года рождения, студент I курса гуманитарного факультета Новосибирского университета, член ВЛКСМ, отчисленный в марте 1968 г. за неуспеваемость, проживающий в настоящее время у родителей в Киеве, болен шизофренией;

Мешанин, 1948 года рождения, студент 3 курса того же факультета, член ВЛКСМ;

Попов, 1947 года рождения, студент 5 курса физического факультета, член ВЛКСМ;

Горбань, 1952 года рождения, студент I курса того же факультета, член ВЛКСМ.

Студенты 5 курса гуманитарного факультета Колненский и Жерновая знали о совершенном преступлении и принимали меры к сокрытию его следов.

По согласованию с Советским РК КПСС г. Новосибирска и парткомом университета было принято решение к уголовной ответственности виновных не привлекать, а ограничиться профилактическими мероприятиями.

В октябре 1969 г. проведено расширенное заседание комитета ВЛКСМ университета с участием членов парткома, секретарей партийных и комсомольских организаций факультетов, а также секретарей Советского РК КПСС и РК ВЛКСМ г. Новосибирска. Выступавшие на заседании подвергли резкому осуждению преступные действия указанных студентов. Комитет ВЛКСМ принял решение исключить из рядов ВЛКСМ Мешанина, Попова, Горбаня, Колненского и Жерновую, вместе с тем обратился с ходатайством к ректору университета об отчислении всех их, кроме Жерновой, из числа студентов.

В процессе разбора дела и из объяснений виновных установлено, что одной из основных причин появления у некоторых студентов политически неверных суждений о событиях, происходящих внутри страны, является недостаточная воспитательная работа на факультетах Новосибирского университета. В результате отдельным лицам, в частности, преподавателю литературы гуманитарного факультета Гольденбергу И.С. (который в феврале 1968 г. в числе 46 сотрудников Сибирского отделения АН СССР подписал письмо в правительственные органы с протестом против осуждения Гинзбурга и др.) удавалось оказывать идеологически вредное влияние на неустойчивую часть студенчества.

По согласованию с Советским РК КПСС г. Новосибирска принимаются меры к отстранению преподавателя Гольденберга И.С. от работы в университете.

Сообщается в порядке информации» [10, ф. 5, оп. 62, д. 61, л. 1–2].

Правы, вероятно, те исследователи, которые считают, что в то время органы госбезопасности не стремились раздуть из лозунговой кампании большое политическое дело: главный организатор был несовершеннолетним, доказательств было слишком мало; к тому же как раз в это время в Академгородке начались масштабные и значительные события. Репрессии против студентов могли бы вызвать нежелательную общественную реакцию и без нужды накалить обстановку. Одно время, правда, серьезно ставился вопрос о переводе студентов-гуманитариев для продолжения учебы в один из соседних городов, но, к счастью, это так и не было реализовано. То обстоятельство, что указанное письмо Ю. В. Андропова поступило в ЦК КПСС лишь через два года, лишь подтверждает этот вывод [8, с. 47].

Результаты акции по подавлению студенческого инакомыслия были соотносимы с теми, что последовали после разгрома кампании «подписантов». Громких политических процессов удалось избежать, однако многие участники событий были морально раздавлены и лишены возможностей для продолжения учебы и профессиональной карьеры. Вспоминает один из наиболее активных организаторов студенческих акций протеста А. Н. Горбань: «Неправда, что исключенные из комсомола и университета «участники акции смогли вернуться к учебе, проработав полгода сторожами в детском клубе». Это было бы слишком хорошо.… От суда и заключения всех нас спасла молодость организатора — в момент «деяния» мне было 15 лет. После исключения нас разметало по свету. …Политикой я больше не занимался, но не каялся и молодость свою не предал…» [14].

Наиболее глубокие изменения претерпевает социальная ангажированность ученых научного центра. В условиях начавшегося со второй половины 60-х годов неоконсервативного реванша в политике давление на научное сообщество Академгородка резко возросло. Удивление вызывает тот факт, что ученые смирились с этим достаточно легко. Особых протестов в научном центре не было слышно. В результате место социальной ангажированности или, если использовать одну из идеологем того времени, «активной жизненной позиции», занял профессиональный эскапизм. Еще недавно жившие интересами общества исследователи предпочитали теперь с головой уйти в профессиональную деятельность, где, по их мнению, было проще сохранить традиционные для научного сообщества принципы морали и нормы поведения. Желание построить «башню из слоновой кости» и скрыться за ее высокими стенами было настолько естественной, насколько и сюрреалистичной реакцией на внешнюю угрозу. Исключение, в основном, составляли лишь те ученые, которые пытались построить административную карьеру. Для них сохранение активной социальной ориентации стало правилом игры, условия которой они принимали вполне сознательно, хотя и понимали все ее негативные стороны, в том числе и опасность потерять лицо в глазах коллег.

Для советского «Города Солнца» завершилась целая эпоха длиной в десятилетие. Новые реалии диктовали новые законы. Нужно было адаптироваться к изменившейся среде, которая становилась все более и более агрессивной и неблагоприятной для научного комплекса. Сложность заключалась в том, что эти законы не соответствовали тем принципам, на которых изначально создавался научный центр.

Вернемся к факторам, которые обеспечили быстрый подъем Академгородка в начальный период его развития, но не смогли противостоять происшедшей к концу первого десятилетия потере его «жизненной энергии». Одним из наиболее существенных факторов является то, что параллельно увеличению численности сотрудников происходило формирование уникального для страны по многим параметрам научного сообщества, состоящего из научной интеллигенции со своими традиционными ценностями, пусть и в препарированном под влиянием исторических обстоятельств виде. К тому же в силу территориальной общности в городке имел место «эффект синергизма». Активность и ангажированность одних членов научного сообщества пробуждали соответствующие качества у других, в том числе и у тех, кто ранее активной позицией никогда не отличался. Соответственно, когда началась быстрая трансформация социально-психологического облика академгородковских ученых, вызванная как внешними обстоятельствами, так и внутренними негативными процессами в научном сообществе ННЦ, то этот реверсивный процесс не мог пройти бесследно и для самого научного комплекса. Тем не менее, с формированием Академгородка в советской науке возник мощный психологический фактор — региональный центр заставил интеллектуалов говорить о себе как о «Новой Атлантиде», где в рамках советской модели социальной организации удавалось, как представлялось в то время, обеспечить реализацию подлинно научных свобод и демократических инициатив. На практике эти возможности оказались во многом иллюзорными.

------------

ЛИТЕРАТУРА

  1. Артемов Е. Т. Формирование и развитие сети научных учреждений АН СССР в Сибири: 1944–1980 гг. Новосибирск: Наука, 1990.
  2. Водичев Е. Г. Путь на восток: Формирование и развитие научного потенциала Сибири: Середина 50-х — 60-е гг. Новосибирск: Экор, 1994.
  3. Куперштох Н. А. Кадры академической науки Сибири: Середина 1950-х — 1960-е гг. Новосибирск: Изд-во СО РАН, 1999.
  4. Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам: Т. 4. М.: Политиздат, 1968.
  5. Красильников С. А. Наукометрический анализ персонального состава Сибирского отделения АН СССР // Вопросы истории естествознания и техники. 1987. № 3.
  6. Российская социология шестидесятых годов в воспоминаниях и документах. СПб.: Изд-во Русcкого Христианского гуманитарного института, 1999.
  7. Josephson P. R. New Atlantis Revisited: Akademgorodok, the Siberian City of Science. Princeton: Princeton University Press, 1997.
  8. Бадалян Ж. А. Общественно-политическая активность научной интеллигенции новосибирского Академгородка (середина 1960-х — начало 1970-х гг.): Дипломная работа / Гуманитарный факультет НГУ. Новосибирск: НГУ, 1995.
  9. Vodichev E. Siberia's Academic Complex: The History of an Experiment. Kennan Institute Occasional Paper. No 258. Washington, D.C., 1995.
  10. Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ).
  11. Логос: Историко-литературный альманах. Вып. 1. Хроника гуманитарного факультета Новосибирского государственного университета. Новосибирск: НГУ, 1997.
  12. Berg R. L. Acquired Traits: Memoirs of a Geneticist from the Soviet Union. New York: Viking Penguin, 1988.
  13. Архив Российской академии наук (АРАН).
  14. Наука в Сибири. 1997. № 32.
 

Вернуться к началу страницы


Copyright © 1962—2002 Гуманитарный факультет НГУ